Найти на сайте: параметры поиска

Город с крепостью и Девичьей башней

23 сентября 2016
article3938.jpg

...Баку, красивый советский город, где сегодня по-советски неспокойно. Там пролилась кровь, там горе. Туда введены танки и войска. Услышав по телефону номер нашего рейса из Москвы, нам настоятельно посоветовали обменять билеты: «Иначе вы прилетаете прямо к комендантскому часу!..»

 

«У этих людей есть странный обычай. Рано утром собираются одни мужчины и едят какую-то бурду из говяжьих ножек. И, знаешь, я, кажется, влюбилась, совершенно не помню в кого...»

 

Что-то подобное писала англичанка Джулия о странном для нее, но святом для каждого азербайджанского мужчины ритуале.

 

— Хаш, what is harsh?

 

— Хаш, леди,— это национальная традиция. Его едят в семь утра и потом идут на работу. До вечера есть не хочется и работать тоже.

 

Нога женщины не ступала в дом, где едят хаш. Но должна была когда-нибудь ступить. На то и создана женщина, такая очаровательная, легкомысленная и бестолковая. как Джулия, чтобы ступить куда-то не туда, не вовремя и не к месту, нарушить, смутить, влюбить, поссорить, заставить до неприличия запеть и затанцевать достойных мужей и вообще превратить черт-те во что и хаш, и традицию.

 

Эта веселая история произошла не в городской чайхане, а в фильме Вагифа Мустафаева «Хаш с музыкой». Коротенькая курсовая шестилетней давности, но я отчаянно пожалела. что эти ученические, дипломные и курсовые мы совсем не знаем и посему не ведаем, из какого блистательного «сора» растут цветы нашей режиссуры.

 

С Вагифом, создателем теперь уже знаменитого «Мерзавца», знакомимся вечером за столом. Не за хашем, правда, но и после сей трапезы до следующего вечера есть не хотелось и работать тоже.

 

Вокруг расстилался старый город с крепостью и Девичьей башней.

 

Хозяин уютного заведения — статный старец в темных очках. Величают его по-домашнему — Исей. «Горский еврей княжеского рода»,— с достоинством представляется он. произносит очень красивый тост за гостей, раз десять называя нас «джентльментами», и галантно откланивается: «Бог вам в помощь, родные, кушайте, Бог вам в помощь!»

 

Забавный старик! Сообща мы приходим к выводу, что джентльмент — это вежливый милиционер.

 

Смерть Гамлета

 

...Баку, красивый советский город, где сегодня по-советски неспокойно.

 

Там пролилась кровь, там горе. Туда введены танки и войска. Услышав по телефону номер нашего рейса из Москвы, нам настоятельно посоветовали обменять билеты: «Иначе вы прилетаете прямо к комендантскому часу! Двадцать пять минут дороги в город для вас превратятся в три часа — на каждом километре будут останавливать и обыскивать». Днем во все это как-то не верится. Бронетранспортер, застывший посреди дороги из бакинского аэропорта, и солдаты с автоматами кажутся экзотической декорацией очередного кинобоевика.

 

Все, что я посмотрела потом, не укладывается в привычное понятие студийной продукции. В Москве я уже слышала о сенсационном видеоблоке, посвященном январской трагедии, и просила показать фильм. «Не фильм,— поправили меня,— а материал».

 

Уточнение важное, принципиальное — программное. 100 часов киносъемок и 50 трехчасовых видеокассет — все это материалы для следственной комиссии Азербайджанской ССР. Восстановлением объективной картины случившегося киностудия занимается уже несколько месяцев. Снимать об этом кино — сегодня — невозможно.

 

Но есть два художественных фильма, уже готовых. Их можно назвать фильмами-предчувствиями — «Анекдот» и «День казни». Это тоже материал, но там язык фактов, здесь — язык образов. Суть одна.

 

Гюльбениз Азимзаде, постановщица «Дня казни» по роману азербайджанского писателя Юсифа Самедоглу, заканчивала режиссерский сценарий, когда начались первые забастовки на площади. Укладка звука шла накануне январских событий.

 

Студия была пуста, все вышли на улицы, в воздухе повисла тревога, и они работали вдвоем — Гюля и актер Гамлет Ханизаде.

 

Гамлет умрет через несколько дней. Не выдержит сердце. Та январская ночь станет и его «днем казни». На экране останутся болезненно-совестливое лицо, плач старухи над телом обезглавленного Поэта, траурные гудки пароходов и фигуры в белом саване, уходящие в Долину Смерти. «Доброй смерти тебе, сын мой!»

 

Мы сидим с Гюлей в ее рабочем кабинете, говорим о пророческом романе Юсифа Самедоглу и о том, что история повторяется.

 

Но «День казни» — философская драма, а фильм Низами Мусаева и Эфима Абрамова «Анекдот» вовсе комедия. О райкоме и толпе. Гудит она под окнами красивого общенедоступного здания и возмущается справедливо — сдали отцы города народу микрорайон, а канализацию провести забыли. Анекдот? Анекдот.

 

Что-то двигало авторами — историческое предчувствие? — когда они вдруг прекратили «ломать комедию», взяли да и придумали «пиночетовский» финал, от которого мы ахнули — дула автоматов приставлены к спинам беззащитных людей, бюрократов и нет, функционеров и нефункционеров.

 

Тут не до шуток, не до улыбки. Потому что страшно. Потому что уже не в кино, а в жизни, реальной ночью и на реальных бакинских улицах дула солдатских автоматов уставились на непослушных.

 

20 января 1990 года. День Казни

 

О бакинской трагедии я, кажется, посмотрела километры видеозаписей. Свидетельницей одной из них была, когда на студию приходили моряки. С названиями их судов связана устойчивая легенда о блокаде бакинской бухты — экстремизме с моря. И эти, и другие материалы не обнародованы и, видимо, никогда не будут обнародованы. Слишком чудовищны последствия освободительной миссии воинов, выполнявших свой «интернациональный долг». Слишком много невинных жертв. Слишком много необъяснимого и не объясненного до сих пор — от «ночных солдат», которых «нет в Советской Армии», до «странных пуль», которых «нет на вооружении в нашей стране»...

 

Слишком жестоко, карательно, кроваво.

 

Военный, один из участников «ввода войск», на вопрос, так что же было тогда, бой или расстрел? — ответил: «Расстрел». Мы смягчаем формулировки, нам удобнее говорить о «некоторых неправомерных действиях военнослужащих»...

 

Площадь

 

...Голубь с ленточкой «Карабах!», привязанной к лапке, сел на руку Ленина. Миллионная толпа внизу, под памятником, заколыхалась и... зааплодировала.

 

Режиссер Заур Магеррамов до сих пор жалеет, что не успели схватить этот момент — символ или знамение? Нет его среди кадров драматической, взволнованной, страстной саги о 18 днях и 18 ночах, проведенных бакинцами на площади перед Домом правительства в 1988 году.

 

Документальный фильм «Площадь» не получил всесоюзного экрана. Не имеет официального разрешения в республике. В Баку его крутят подпольно, везде, где могут, но картина так и остается под запретом.

 

Причины понятны — тогда армия была направлена против своего народа. Ночной разгон с 4 на 5 декабря теперь называют «первой репетицией»...

 

— Вторая была в Тбилиси. 9 апреля. Если бы фильм увидели люди и страна узнала о том. что произошло,— поясняет Заур.— январская трагедия в Баку была бы чуть меньше.

 

Сейчас, оглядываясь на фильм во времени, я думаю, что благодаря прекрасным операторам Низами Аббасову, Кочари Мамедову, Рафику Саламзаде и практически всем операторам «Азербайджанфильма», вышедшим в те дни и ночи на площадь, я увидела драматическое, но и прекрасное событие. Прекрасное, как древнее азербайджанское предание о двух дорогах, из которых народу нужно выбрать одну — дорогу Жизни или дорогу Казни.

 

Снято это замечательно. Колыхание толпы у подножия памятника, лица в клубке эмоций, ночные костры и палатки напоминают лагерь древних кочевников. 18 дней и ночей студия «Азербайджанфильм» жила на площади. Никакого сценария не было. События разворачивались импровизационно, невозможно было предвидеть, как изменится ситуация. Разгон состоялся ночью. Ночью в темноте и снимали...

 

— Мы приготовили четыре точки в двух гостиницах,— это рассказывает Рамиз Фаталиев.— Одного нашего отдали на заклание. Он стоял открыто на балконе и снимал. КГБ решил, что это единственный оператор, и даже не убрал его, а мы снимали еще в трех местах. В одном я помогал оператору. Я договорился с дежурной по этажу, через каждые пять минут выносил бобины, незаконченные даже, чтобы хоть что-то осталось, когда нагрянут. На этаже стояли два кэгэбиста. У нас был пароль. Я спрашивал ее: «У меня болит голова. Вы достали лекарство?» — «Нет. ищу, сейчас должны принести». В это время я оборачивался к ней спиной, она вынимала у меня засунутые за пояс кассеты и бросала их в ящик для мусора. Потом в этом ящике все и вынесли».

 

Вот так конспиративно, при соблюдении лучших ленинских традиций снят фильм «Площадь». Положение это так же трудно откомментировать, как ответить на вопрос, почему у нас не любят, когда народ выходит на Площадь и говорит? Почему братская помощь приходит обязательно в виде танков и солдат?

 

«Как нас только не называли — исламисты, фундаменталисты, панисламисты, пантуркисты, варвары, азиаты!.. Но подумайте,— Заур Магеррамов с требовательной надеждой смотрит мне в глаза,— не было тогда на Площади призывов к исламизму, свержению христианства, убийству, насилию, фашизму. Со времен, наверное, средних веков азербайджанцы вот так не собирались вместе и не говорили об одном и том же. До миллиона было на площади... И, как видите, Ленина не свалили».

 

Ленина действительно не свалили. Напротив, памятник вождю — опорная операторская точка, с которой снимают толпу. Рука указующе вверх — туда и сел голубь с ленточкой «Карабах!». Они все время в кадре — Ленин и красные флаги. После я уже не видела ни того, ни другого. После в кадрах видеоматериалов бросали в огонь партбилеты и жгли портрет Горбачева.

 

— Помните, наутро после разгона солдат на Площади бросает на землю азербайджанский флаг?

 

— Конечно, помню. Честно, помню. Честно говоря, было не по себе...

 

— А для меня это был пик, после которого «красного флага уже не стало.

 

«Жареные факты»

 

Из 156 коммунистов студии «Азербайджанфильм» в первые дни после январской трагедии 74 члена и кандидата в члены КПСС вышли из рядов партии.

 

В кабинете Фаталиева я ждала Рамиза и Джамиля часа три. Отчетно-выборное партийное собрание «оставшихся коммунистов» явно затянулось. Мы знакомимся: «Джамиль Фараджев, секретарь парторганизации. бывший». Кому как не ему прокомментировать массовый выход из почетных рядов, тем более что до сих пор никто не объяснил, кто и почему выходит.

 

— Мы определили для себя три категории наших товарищей, которые покинули партию. Первые — кто искренне верит, что трагедия, происшедшая в Баку, лежит на совести партии и Политбюро Достойные люди, наши друзья, не мне их судить, потому что я сам был на грани выхода. Вторая категория — те, кто был потрясен и действовал в сильном эмоциональном порыве. Они смогли понять, что все не так просто, нельзя однозначно утверждать, что виновата партия и Горбачев. Оправившись от стресса, кто-то понял, что никого не наказывают. можно легко и безболезненно выйти из партии, они успокоились и тихонько сдали партбилеты. Эта категория может переметнуться и туда, и сюда. Это сомнительное приобретение для партии... и сомнительная потеря.

 

А самая страшная категория — спекулянты от партии: они входили туда с корыстными целями и выходят тоже с корыстными. Это категория дешевых смутьянов, фразеров и демагогов. Которые были и будут в партии, всплывали на волне и на волне уплывали, к разным берегам...

 

Я вам скажу, до этого более лояльной и более партийной республики, как Азербайджан, не было. Я утверждаю это как человек, который шесть лет на партийной работе. У нас любое решение партии. Горбачева приветствовалось. Среди республик Закавказья мы были самые прогорбачевские, прокоммунистические.

 

Вспомните, пять лет назад мы же мечтали: ну неужели не найдется человек, который скажет: «Товарищи, мы столько занимались не тем, давайте жить по-человечески!»? Горбачев сделал то, о чем мечтало все прогрессивное, ну, скажем, советское человечество, о чем мечтали русские революционеры-демократы. Но вы же не хуже меня знаете, что империя зарождалась на крови, Революция заквашена на крови. И поэтому разрушение этой системы, уничтожение ее структур не могло пройти безболезненно. Нам не повезло, что в этой системе за все приходится расплачиваться, и за демократию тоже.

 

Очень и не очень лирические страницы

 

Едем на юг, в Ленкорань. Там в горах так высоко, что на подъемах, как в самолете, закладывает уши. Кто-то говорит, что здесь останавливался Брежнев. Шутим: «То-то у него уши были всегда заложены». Но выяснилось. Брежнев тут никогда не был, а был Урхо Кекконен. Мы завидуем и Урхо Кекконену, и Брежневу, который здесь никогда не был, и себе самим, замершим на берегу сказочного озера. Красота! Над озером, как пар под крышкой, повис туман.

 

Однажды срываемся в Сумгаит Город как город. Спокойные люди на улицах. Вечерняя тишина отталкивает мысль, что здесь совсем недавно кто-то убивал, кого-то резали... А рядом резервация, «гетто», мертвая зона!

 

О сумгаитской трагедии снял документальный фильм Рауф Нагиев. И я хорошо помню кадры — детские лица на кладбищенских плитах, кораблики в луже от токсичных отходов. Издевательский пафос старой хроники, где отцы, захлебываясь энтузиазмом, строят Комсомольск-на-Каспии — букет химических предприятии, который вскоре отравит их детей. И фразу из брежневского доклада: «Широко шагает Азербайджан...»

 

Все это вспоминается попутно, в машине, на пути из Сумгаита в Баку. Из одного «тихого» города в другой «тихий». Но сегодня в этом красивом городе военный антураж, и тишина его кажется тишиной взведенного курка. Бронемашины и дула даже зачехленных автоматов забыть об этом не дают.

 

Про Сурика

 

Каждый раз со студии Аль-Ага, шофер, везет меня в гостиницу Надо успеть до комендантского часа. То есть до двенадцати. Как-то едем втроем — Рамиз сзади. Вдруг он шоферу: «Догони!» Два рывка — и мы в хвосте кареты «Скорой помощи», бок машины замазан краской. «Это одна из двадцати четырех... обстрелянных в ту ночь. Видите, отверстия от пуль замазаны». И на мое удивление, как же помнит, что это именно та, просто: «Помню, я все номера помню...»

 

Эта память, наверное, войдет в гены поколений. Рамиз помнит. Весь видеоблок дословно, кто бы ни говорил в кадре. Помнит наизусть и страшный монолог шахтера, сына профессионального революционера, свидетеля ночной трагедии. Этот монолог не монолог — голос, сорванный в крик, меня и во второй и в третий раз заставляет съежиться: «Я ничего не боюсь и заявляю, эта партия — партия убийц. Этот строй — подлый строй. Фашизм — ангел божий по сравнению с компартией Советского Союза...»

 

Я подумала, что Рамиз мог бы выйти из партии, как сделали это многие после 20 января. Но он остался. Нам сказал: «Я бы всем, кто тогда вышел, подписал: «Не достоин выхода из партии...» Остаться — труднее всего.

 

— Знаете, я когда в Москве видел, наши на рынке цветами торгуют, ругался — нацию позорят. А сейчас я за каждый цветок им дам 100 рублей! В день похорон они отдали все свои цветы. Устлали ими все улицы — пятьдесят километров.

 

Цветы от азербайджанского народа лежали в Тбилиси перед Домом правительства 9 апреля 1990 года. И поминки рядом — по-грузински и по-азербайджански. Мне рассказали про селение в Нагорном Карабахе, где живут армяне и азербайджанцы и ходят к одному роднику. Земля общая, и родник один.

 

Уже перед отъездом похожую историю услышала от Эльхана. Когда начались армянские погромы в Баку, его восемнадцатилетний сын прибежал домой: «Папа, мы идем бить армян!» «Зачем далеко ходить? Спустись на первый этаж и убей Сурика». Сын остолбенел: «Но Сурик мой друг!» После этого они три дня сидели у нас дома, играли в нарды.

 

Мне хочется, чтобы сын Эльхана всегда играл с Суриком в нарды. И чтобы земля была общей, и родник один. Я только не знаю, как это сделать.

Наталья Ртищева, специальный корреспондент «СЭ»

Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Есть новость? Пишите нам!

Добавить объявление!

Добавить магазин!